Дети еще не знают о смерти мамы


«Мам, а ты тоже умрешь?»: Катерина Мурашова – о том, как разговаривать про смерть

Как говорить с детьми о старости и смерти? «Летидор» прослушал открытую онлайн-лекцию знаменитого психолога Катерины Мурашовой, организованную школой осознанного родительства «Большая медведица», и готов поделиться с вами самыми важными мыслями.

Откуда возникает тема смерти в сознании ребенка

Ребенок рождается несознательным животным, так же как и все остальные животные. Он еще не знает о существовании смерти. Малыш может использовать слова «умер», «смерть», но сама идея всеобщей смертности ему незнакома.

Иногда к этому открытию его подталкивают события из собственной жизни, например умер кто-то из близких или он увидел, как машина сбила собаку. Важно понимать, что абсолютно все дети проходят через этот этап.

В разгар первого экзистенциального кризиса ребенок задает вопросы: «Мам, а ты умрешь? Все люди умрут? И я умру?»

Как НЕЛЬЗЯ отвечать

Ребенок столкнулся с «черной бездной», и его интересует, знает ли об этом его мама. Этот вопрос может быть очень неожиданным для родителя.

Самый плохой ответ, который только может дать мама: «Ты что, с ума сошел? Что ты говоришь такое? С чего ты взял?»

Получив такой ответ на свой вопрос, ребенок думает: «Да, она знает и сама боится!»

Как НАДО отвечать

На правильное разрешение этого кризиса уйдет меньше 20 минут. Главное – к тому моменту, когда вашему ребенку исполнится четыре года, обзавестись собственным мировоззрением.

Когда вопрос о смерти впервые прозвучит от ребенка, вы должны в нескольких фразах рассказать ему, как устроен мир.

  • Если вы православный христианин , то вы говорите, например: «Да, и ты умрешь, и я умру, но смертны только наши тела, а души бессмертны, они отправляются в другой мир». Ребенок спрашивает: «И наша бабушка там?» Вы говорите, что да и она сейчас в другом мире.
  • Если вы буддист , то вы отвечаете так: «Да, конечно, мы все умрем, но это всего лишь одно из наших воплощений. В зависимости от того, как люди прожили эту жизнь, они попадают в следующую, в которой продолжают существовать».

«А кем будет в следующей жизни наша собака?» – спрашивает ребенок. Вы должны ответить, что в зависимости от качеств животного оно получит ту жизнь, которую заслужило в этом воплощении.

  • Если вы атеист , то вы говорите: «Да, мы все смертны, но, во-первых, мы умрем нескоро, потому что все мы молоды, а во-вторых, людей помнят по их делам и потомкам. Например, на улице стоят дома. Возможно, люди, которые их построили, уже умерли, но сейчас в их домах живут другие люди. В фильмах, которые мы смотрим, некоторые актеры уже умерли, но их искусство осталось с нами. Твой прадедушка тоже умер, но дедушка, его сын, остался. Есть ты, и у тебя тоже будут дети».

Вариантов много, и можно выбрать любой в зависимости именно от вашего мировоззрения. Чужое понимание ребенку не нужно.

Такого короткого объяснения ребенку будет достаточно. Возможно, он задаст несколько уточняющих вопросов, и все.

Дети еще не знают о смерти мамы

Психолог, арт-гештальт-терапевт, работаю по Skype

  • ОТЗЫВЫ: 0
  • СТАТЬИ: 38
  • записаться
Наталия Кошулько

Психолог-психотерапевт. Кризисы в отношениях с собой и другими.

  • ОТЗЫВЫ: 6
  • СТАТЬИ: 83
  • записаться
Наталья Мазепа

Гештальт-терапевт, семейный терапевт, тренер КГУ, директор по развитию Гештальт Клуба

  • ОТЗЫВЫ: 32
  • СТАТЬИ: 694
  • записаться
Виолетта Виноградова

гештальт терапевт, юнгианский аналитик, консультация по скайпу

Самый главный вопрос. Как рассказать ребенку о своей скорой смерти

По стуку в дверь многое можно сказать о человеке. Ко мне в кабинет разные люди стучат каждый день двадцать пять лет — я могу судить.

Здесь стук был спокойный, интеллигентный, без ничем не оправданной робости («Это ничего, что я тут стою?»), но и без нагловатой напористости («Смотрите, это же я к вам пришел, открывайте скорее!»).

— Здравствуйте! Я бы хотела сначала без дочери с вами поговорить, это возможно?

— Да, конечно, возможно, проходите.

Невысокая симпатичная женщина, мелкие правильные черты лица, косметики в меру, возраст определить трудно. Несмотря на макияж, вид усталый. Ее дочь я в коридоре толком не разглядела, но кажется — младший подросток. Начало подростковых фортелей, а мать не знает, как реагировать? Скорее всего.

— Ваша семья — это вы, ваша дочь…?

— Все. Еще старая кошка, ровесница дочери. Я подобрала ее котенком-подростком на улице, когда была беременна. У нее была в двух местах сломана лапка, она всю жизнь слегка хромает, но характер у нее хороший — бодрый и веселый.

После рассказа о хромом котенке моя изначальная симпатия к женщине еще увеличилась. Хотелось ей помочь.

— Мой муж умер шесть лет назад, погиб в автокатастрофе. Моя мама тоже скончалась, папа, возможно, жив, но я давно ничего не знаю о его судьбе. Они с мамой развелись, когда мне было одиннадцать лет, и он сразу переехал в другой город.

— Расскажите о вашей дочери.

— Ее зовут Анна-Мария. Так в свидетельстве о рождении. Нам обеим это очень нравится, она, когда знакомится, представляется иногда Аней, иногда Машей, а изредка и Марианной, смотря по настроению. Говорит, что Аня и Маша, конечно, похожи, но все-таки слегка разные. Аня побойчее и пожестче, а Маша лиричнее и добрее. Марианна же замкнута и слегка высокомерна. В целом у меня замечательная дочь. Не отличница, но учится очень хорошо. Особенно налегает на те предметы, которые ей нравятся — литературу, историю, языки. Хочет быть учительницей в школе, руководительницей кружка или вообще — преподавать где-нибудь и что-нибудь гуманитарное, точно она еще не решила. Ходит в класс своей первой учительницы, помогает ей, нынешние второклашки ее обожают…

— В мое время это называлось «вожатые», — сказала я. — И оно было весьма распространено. В каждом классе таких вожатых было три-пять человек. Почти на каждой перемене они бегали к своим подопечным. Была даже книжка о таком вожатом, кажется, она называлась «Чудак из пятого “б”».

— Жалко, что сейчас эта практика осталась в прошлом, — вздохнула женщина. — Даже в мои школьные годы этого уже не было. Мне кажется, это очень помогало детям взрослеть…

Я согласно закивала. Мне почему-то хотелось с ней соглашаться, несмотря на то, что я-то сама вожатой никогда не была и восторженно визжащих малышей в своей подростковости скорее побаивалась.

— Ее бывшая учительница даже несколько раз доверяла Ане вести уроки в своем классе, причем не труд или рисование, а прямо русский язык. И дети все внимательно слушали, и весь материал урока усвоили хорошо, учительница потом проверила и была довольна. Аня очень этим гордится, а Марианна даже слегка хвастается.

Обычно мне довольно скучно слушать об однообразных достижениях «замечательных детей», о которых так любят рассказывать некоторые родители. Но не в этом случае. Здесь мне было по-настоящему интересно.

Но что же ее все-таки ко мне привело? Что учудила замечательная, многоликая Анна-Мария-Марианна? Вариантов напрашивалось так много, что я решила даже не строить гипотез.

— Я просто оттягиваю момент, — как будто прочтя мои мысли, покаянно сказала мать Анны-Марии. — Простите.

— Все нормально, — возразила я. — Ваш рассказ о дочери важен и интересен. Что же с ней случилось теперь?

— На самом деле я пришла к вам с одним вопросом.

— Как мне сказать моей замечательной двенадцатилетней дочери, что я умираю?

Я ощутила пресловутые мурашки. Только пробежали они почему-то не по спине (как положено в хрестоматийном варианте), а по рукам — от плеч к кончикам пальцев. Как будто я должна была ими (пальцами) что-то сделать. Но что? Надо было хотя бы что-то сказать.


Как-то сразу я поняла, что тут нет места сомнениям («Вы уверены? Бывают же разные варианты…»), утешениям («Ну погодите, медицина развивается, может быть, лечение за границей…») и прочему психологическому хламу. Она все взвесила тысячу раз. У нее конкретный вопрос: как? А может быть, это даже не вопрос, а просьба.

Она опять прочла мои мысли.

— Да, я просто не могу. Аня, конечно, знает, что я больна, но не знает, чем и насколько серьезно. Все варианты исчерпаны. Лечение за границей — даже если собрать деньги, я просто умру там… или здесь, спустя несколько месяцев. И эти месяцы никому не принесут радости. Мой лечащий врач Аню знает. Он сказал: она взрослая, серьезная девочка, нельзя так ей не доверять, вы должны ее подготовить, что-то сказать, обсудить, дать какие-то наставления. Если не решаетесь сами, обратитесь к специалистам-психологам.

Муж и отец погиб, перебирала тем временем я, бабушка умерла, дедушка пропал без вести, господи, это что же — еще и детский дом?!

— Где будет Аня, если… когда вы умрете? Вы думали…

— Да, конечно. Тут все не так страшно. У меня есть младшая сестра, у нее двое сыновей. Сестра с Аней очень хорошо друг к другу относятся, и с братьями она обожает возиться. Мы с сестрой обо всем договорились, она возьмет опекунство, Аня и кошка будут жить с ними, нашу квартиру она будет сдавать, а деньги откладывать. Когда Ане исполнится восемнадцать, у нее будет и свое жилье, и какие-то деньги на первое время.

Я мысленно выдохнула. Разумеется, преждевременно.

— Я раз двадцать, наверное, собиралась ей сказать… Не могу! И вот, к счастью, узнала, что у нас в поликлинике есть психолог. Записалась, пришла. Можно, я теперь выйду, а ее к вам пришлю?

Мне очень хотелось отказаться. Но я согласилась.

Сразу, еще до того, как девочка представилась, поняла, что ко мне пришла Маша. Тонкая и лиричная. Я бы предпочла Марианну или хотя бы Аню. Но кто меня спросит.

Мы поговорили о том о сем. Девочка была такая, о какой мечтает любой родитель. Спокойная, лукавая, в меру послушная, сама делает уроки, ходит в магазин, помогает по дому, иногда забывает что-то сделать и извиняется, иногда получает двойки и их исправляет. С подружками весной и осенью гуляет во дворе, а зимой — преимущественно в ближайшем торговом центре. Второклашки Ольги Николаевны такие очаровательные и — вот удивительно! — все такие разные, и к каждому нужен свой подход, с кем-то поговорить, а кого-то и пощекотать… Кроме кошки у Маши еще три аквариума, ей нравится за ними ухаживать и наблюдать водную жизнь. Кошка тоже любит ее наблюдать, а когда была помоложе, пыталась рыбок ловить лапой и даже однажды свалилась в аквариум…

Наверное, у любого профессионала бывают моменты, когда он чувствует себя абсолютно беспомощным и хочет оказаться в каком-нибудь другом месте и заниматься каким-нибудь другим делом. Вот, для меня настал этот момент. Дальше тянуть было уже нельзя. Если сейчас кто-нибудь постучится в дверь и меня поторопит…

— Маша, твоя мама уже давно болеет…

— Да, я знаю, — я увидела, как Маша с сожалением попрощалась со мной и на сцену вышел кто-то другой. — Вы хотите мне сказать, что она умрет? Я не верю.

Кажется, у нее даже цвет глаз немного поменялся, стал темнее.

— Мы все умрем. Верь или не верь, — сказала я.

— Я не знаю (черт, надо же было действительно спросить, сколько ей дают врачи!)…

— Мне позволят за ней ухаживать? Я сумею.

— Думаю, да. Если это будет хоспис, ты сможешь ее навещать.

— А где я буду жить… потом? У тети? Или в детдоме? Я бы предпочла детдом.

— Муж тети не любит животных. И рыб тоже.

— Вряд ли тебе позволят взять в детдом кошку.

— Это правда. Но рыб, может, и позволят, для украшения.

— Теоретически да, но боюсь, тут могут быть проблемы с санэпидстанцией… — Господи, что я несу. — К тому же твоя тетя не позволит…

— Тетя добрая, хотя и не такая умная и красивая, как моя мама. И братишки мои ничего, только старший немного злой.

В дверь постучали следующие посетители.

Я встала, распахнула дверь, не глядя, рявкнула в сторону стучавшего:

— Ждите! Я вас приглашу! — и приглашающе кивнула матери Анны-Марии. — Зайдите!

Мать и дочь смотрели друг на друга. Потом обе посмотрели на меня.

— Обнимитесь и плачьте, если можете, — сказала я.

Вышла в коридор, извинилась: вам придется подождать. Люди что-то словили из воздуха, закивали: конечно, конечно, подождем…

Через какое-то время Маша попросилась в туалет.

— Мы вас задерживаем… — сказала мать.

— Я боюсь вас отпустить, но и удержать не могу, — честно ответила я.

— Мы уже в порядке.

— Знаете, что я вам скажу? Анна-Мария действительно на удивление совсем взрослый, сложившийся человек. Вы все ей дали. У вас получилось то, что у большинства современных родителей часто не выходит и к двадцатилетию. Я знаю, они ко мне жаловаться приходят. Вашей дочери мало лет, но она уже полностью снаряжена для дальнейшего пути.

— Это я вас не утешаю, из меня вообще утешитель хреновый, это я действительно так вижу и думаю.

— Когда детство короткое, в него поневоле все вмещается.

Аня, не входя, заглянула в кабинет.

— Мама, пошли. У нас еще дел много, а тут люди с маленьким ребенком ждут.

— Простите, прощайте, — улыбнулась женщина. — Она не хочет…

Что ей сказать напоследок? Здоровья? Удачи? Всего доброго?

Как сказать ребенку о смерти его мамы?

Вопрос психологам

Спрашивает: Татьяна

Категория вопроса: О смерти

ТОП лучших советов психологов

Получено 2 совета – консультации от психологов, на вопрос: Как сказать ребенку о смерти его мамы?

Татьяна, здравствуйте!
Ребенку обязательно нужно сказать, что его мама умерла. И пусть Вас не пугает возраст. Также ему нужно доступно объяснить, что такое смерть, и когда она случается, что происходит при этом с телом человека. Подробную информацию, как разговаривать с ребенком вы найдете в книге «Психология горя», автор — Сергей Шефов. Ее можно бесплатно скачать в интернете.
Когда будете рассказывать о смерти, нужно обязательно пояснить, что обычно люди живут очень долго и он тоже будет жить очень долго.
От себя поясню — детская психика более гибкая, ребенок может очень эмоционально реагировать на событие, но он также быстро переключается на другие вещи. Поэтому дети зачастую легче чем взрослые переживают печальные события. То что взрослые опасаются говорить детям о смерти близких (родителей) вызвано в первую очередь растерянностью и беспокойством самих взрослых, неумением грамотно объяснить ребенку случившееся, поддержать его. То есть — ваше беспокойство во многом преувеличено.
Если долгое время скрывать правду от ребенка — он будет это чувствовать, тревожиться, ощущать себя одиноким.. Чем раньше вы сообщается о смерти близкого, тем лучше. Также дети нормально переносят ситуацию похорон, если рядом есть взрослый, который его поддерживает, при этом ведет себя спокойно, а не постоянно плачет и причитает. Если ребенок не был на похоронах, то обязательно нужно взять его с собой на кладбище, чтобы он увидел могилу матери.
И еще важный момент — ребенку следует говорить пусть не всю, но правду. Что мама именно умерла и она уже не вернется. Не нужно говорить, что она «улетела на облако» или «заснула». Ребенок может бояться засыпать или будет смотреть на небо, ждать ее возвращения.
Разговаривать с ребенком должен близкий человек, тот к кому ребенок больше всего привязан и доверяет. При этом все родственники должны договориться между собой о том, что будут говорить.
желаю Вам успехов! С уважением,

Смирнова Ирина Федоровна, психолог в Минске или по Skype

Хороший ответ 3 Плохой ответ 0

Добрый день, Татьяна!

То, что произошло -это огромная потеря для ребенка. И главной опорой в том, чтобы пережить это горе, должен стать оставшийся в живых родитель.
Именно отец ребенка должен сообщить малышу о смерти мамы. Если же отец сейчас в состоянии глубокой прострации, то на себя эту миссию может взять и бабушка, и дедушка. Лучше, чтобы это были родители мамы.

Эта душевная детская боль, горе, может не отпускать ребенка долгие годы и потом возвращаться во взрослом возрасте, в периоды кризиса.


Обязательно скажите, что мама умерла физически, но душой она всегда будет рядом с ним — и сейчас она незримо рядом с ним, что любит его, ребенка, и всегда будет морально, незримо, поддерживать его, переживать за него, уберегать от всего плохого, будет помогать.

Ребенок может задавать по поводу смерти мамы следующие вопросы — вот примерные ответы:

А мама умерла из-за того, что я что-то не так сделал? — Нет, просто пришло её время. Господь (судьба) отмерил ей именно такой жизненный путь.

Я тоже умру, как и мама? — Нет, ты совсем другой человечек со своей особенной, уникальной судьбой. Конечно, мы все когда-нибудь умрем, но не стоит этого бояться — ведь смерть это продолжение жизни. Но у каждого свое время для ухода в мир иной. И когда кто умрет — не знает никто.Кто теперь будет заботиться обо мне, кому я остался нужен? — Ты нужен папе, нам, бабушкам и дедушкам, мы тебя очень любим.

Скорее всего в возрасте 4 лет ребенок будет надеяться, что мама вернется, плакать, грустить. Могут появиться разные болезни и плохие привычки типа сосания пальцев, заворачивания в одеяло, разные страхи, приступы гнева — важно тут относиться ко всему с пониманием, спокойствием, но ставить вовремя ограничитель, если ребенок заходит слишком далеко.

Горе, детская скорбь из-за утраты мамы может носить скачкообразный характер. Желательно, когда ребенок пойдет в школу, предупредить об этом обстоятельстве учителя.

Важно, чтобы отец уделял ребенку больше времени и внимания, чтобы они вместе пережили эту беду.Чаще говорите ребенку, что Вы его любите, как сильно ВЫ его любите, что всегда будете заботиться о нем и защищать его от любых невзгод. Будьте рядом, чаще обнимайте малыша, целуйте, играйте с ним

С уважением Евгения.

Дьякова Евгения Валерьевна, психолог во Владивостоке

«Когда малыш умер, его мама кричала вечность». Что чувствуют медики, которые сообщают родителям о смерти детей

Потеря беременности, смерть ребенка внутриутробно или после родов – страшное испытание для родителей. Но именно врачам приходится говорить, что беременность может завершиться на раннем сроке, объявлять, что у малыша не бьется сердечко… Как медики переживают перинатальные потери своих пациентов, рассказывают те, кто работает в женской консультации, принимает роды и борется за жизнь в реанимации новорожденных.

Мы должны уважать решение женщины

Лилия Афанасьева, заведующая женской консультацией, Сургут

Для женщин, переживших перинатальную потерю, у нас в консультации работает психолог и специальный кабинет подготовки к беременности. Потери беременности на ранних сроках не принято у специалистов расценивать как перинатальные потери. У нас проводятся психологические консультации и для этих женщин, ведь беременность, даже если она закончилась до 12 недель, была, и часто – долгожданная, и ее потеря переживается в любом случае непросто.

А в кабинет предгравидарной подготовки идут женщины, которые столкнулись с проблемой невынашивания беременности или ее тяжелого течения. Они идут на обследование перед новой беременностью. Но и их направляют на консультацию к психологу, ведь страх повторения неудачной беременности остается с женщиной надолго. А если это две и более потери, то редко женщина уходит от этого страха сама, без помощи. Тем более, примерно у 50 процентов таких женщин угрозы прерывания беременности бывают вызваны именно страхом.

И я вижу позитивный эффект от работы с психологами у этой группы женщин, там, где были в анамнезе перинатальные потери, тяжелые беременности. Причем если доктор, который ведет пациентку, настоятельно рекомендует ей посещение психолога, он на практике видит, что беременность идет благоприятнее, легче найти контакт с женщиной, она более отзывчива к рекомендациям врача.

Психолог в консультации работает и с врачами, и с медсестрами по классическим азам общения с пациентами.

Каждая потеря – тяжела, и особенно вспоминаются те, что были недавно. Вот относительно недавно – молодая женщина с неблагоприятной по прогнозам беременностью. По первому скринингу было понятно, что что-то не так. На втором УЗИ была масса проявлений хромосомных патологий. Прогноз был – либо сверхранние преждевременные роды, либо рождение тяжелого ребенка. Пациентка приняла решение продолжать беременность, и почти в 24 недели начались роды. Ребенок прожил шесть дней.

Женщина долго работала с психологом, и в рамках групповой терапии. Сейчас она готовится к беременности, проходит обследования. Со стороны семьи мужа ситуация тогда была встречена в штыки: зачем вы позволили родиться такому, с дефектами, не уговорили на аборт. Но мама – взрослый совершеннолетний человек и мы должны уважать ее решение.

В этом году у нас наблюдалась женщина: у третьего ребенка, которого она вынашивала – тяжелая хромосомная патология, и она тоже отказалась от прерывания беременности. С ней, после того, как она приняла такое решение, на протяжении всей беременности работала психолог, которая разговаривала и с семьей, где были еще дети, чтобы подготовить их. Мы приглашали мужа на совместный с женой прием и в кабинет УЗИ, чтобы показать и рассказать, что вот есть такое, как оно может развиваться и как с этим справляться.

Что касается дальнейшего – паллиативная помощь женщинам, которые сделали выбор родить заведомо нежизнеспособного ребенка, в стране только начинает развиваться, но важно, что она есть и у женщины есть выбор.

До сих пор мы общаемся с мамой, ее сыну – три года. В 19 недель беременности ей было предложено прерывание беременности, – у ребенка был выявлен крайне тяжелый порок сердца.

Она пришла к нам с другого участка со словами: «Я не могу убить своего ребенка».

Я сказала, что решать ей, что велик риск того, что ребенок умрет в первые два месяца, а может даже и в первый, как только потеряет связь с мамой. Опять же, при беседе присутствовал психолог. Внес свою лепту и детский кардиохирург, который честно сказал: «Вот до этого момента после рождения ребенка я сделаю все, что смогу. А дальше нужно будет искать специалиста и клинику, где смогут сделать следующие операции».

Она отказалась от прерывания, и мы стали бороться за ребенка. Пока он сидел внутриутробно и в первый месяц после рождения, все было компенсировано, а потом начались операции. Практически до полутора лет. Сначала ребенка несколько раз прооперировали здесь, в Сургуте. Потом она ездила в Германию за счет благотворительного фонда. Сейчас мальчик достаточно бодрый, ходит в детский сад, ограничений фактически не имеет. Мама счастлива, планирует вторую беременность, страха у нее нет. Может быть, в том числе и потому, что была такая совместная работа и гинекологов, и кардиохирурга, и психолога нашего. Женщина не отчаялась, и – важный момент – семья сохранилась. Нередко бывает, что семья рушится, если возникает проблема рождения ребенка в тяжелом состоянии.

Сейчас я вижу, что все чаще и чаще женщины отказываются от прерывания, особенно если это какие-то мелкие пороки, с которыми раньше предлагали прерывать – с синдромом Дауна отказываются, с другими хромосомными патологиями. Но даже если в этом случае женщина настроена достаточно позитивно, ей необходимо психологическое сопровождение.

У нас была женщина, у сына которой выявили синдром Клайнфельтера – говоря упрощенно, когда мальчик оказывается носителем хромосомы другого пола. Ей предложили прерывание – она отказалась. Ее интересовало, как будет развиваться ребенок, с какими внешними признаками. Психолог с ней беседовал, рассказывал, к чему стоит готовиться.

Есть и категоричные женщины, которые настаивают на прерывании там, где пороки минимальные. Приходится долго работать, беседовать, что вот это подлежит оперированию, подлежит наблюдению, реабилитации. К сожалению, есть такие пациентки, которые все равно прямым текстом говорят: нет, мне такой ребенок не нужен. Но, как правило, всегда есть и какая-то проблема в семье, если в такой ситуации ребенок становится ненужным.

Когда ребеночек рождается неживым, мы все равно его пеленаем

Людмила Халухаева, акушер-гинеколог перинатального центра Ингушетии

Впервые с потерей я столкнулась, когда училась в ординатуре в Астрахани. Женщина поступила со схватками на доношенном сроке. Но у нее был антенатал, то есть смерть ребенка наступила еще в утробе матери, и когда она поступила, по УЗИ сердцебиения не было. Для женщины это было шоком, она утверждала, что ощущает шевеления. Ей показали на УЗИ, позвали другого узиста, и только после этого женщина поверила.

Бывает, что такое происходит и по вине врача. Вот недавно в республике была ситуация: женщина приходит рожать на своих ногах, с мужем, четвертые роды, делают УЗИ, все нормально. А в итоге – мертвый ребенок, отслойка плаценты, удаление матки… Женщина винит во всем врача, и правильно делает, я как врач это говорю. Если женщина сама на ногах приходит, как только она переступает порог медучреждения, ответственность полностью ложится на акушера-гинеколога, который женщину ведет. Я сейчас нахожусь в декретном отпуске, наблюдаю со стороны, и все равно в шоке от этой ситуации.

Когда ребеночек рождается неживым, мы все равно его пеленаем – это же человек. Некоторые женщины категорически не хотят смотреть на него. А некоторые женщины, наоборот, говорят: «Приложите его ко мне, мне надо на него посмотреть». Я работаю с 2005 года и вижу, как даже женщина, которая отказывается на ребеночка посмотреть, через день-два начинает жалеть, что не посмотрела, не попрощалась. Поэтому, основываясь на своей практике, когда такое случается, я говорю матери: «Ты посмотри на него. Он не страшненький, он ничего, как будто спит». Пусть она поплачет в родзале, пусть его подержит, прижмет к себе. И потом приходит понимание – ребеночка нет. Иначе могут оставаться какие-то иллюзии, мешающие жить дальше.

Слова успокоения часто не помогают. Иногда женщине просто надо сказать: «Я не знаю, что тебе сказать, моя хорошая».

Иногда верующей женщине можно сказать что-то про надежду на Всевышнего, помогает. А так, конечно, многое зависит от психики женщины. С некоторыми надо вместе поплакать. По-разному бывает.

У меня была ситуация, поступила женщина, огромный живот, многоводие, и она поступила уже с умершим в утробе ребеночком. Ребенок большой, 5 кг, у нее сахарный диабет, как тяжело я его вытаскивала! Десять раз пожалела, что я не прокесарила, и она просила сделать ей кесарево. А после родов она говорит: «Хорошо, что ты не сделала мне операцию и я прошла этот путь».

Когда поступает женщина, у ребенка которой уже в утробе не бьется сердечко, ей – тяжелее всех, но она гораздо больше, чем родственники, способна воспринимать информацию, понимать. Тяжелее всего бывает успокоить родственников в этом плане, они начинают давить, иногда агрессивно, требовать операции, хотя порой лучше именно чтобы были естественные роды.

Такие женщины вообще не должны находиться в палатах вместе с родившими живых и здоровых детей женщинами. Здесь именно чисто организаторский вопрос. Я начинала свою акушерскую деятельность в роддоме Казахстана, и если у женщины ребенок умирал, мы ее в общую палату не клали, если были сложности с отдельной палатой, переводили в отделение гинекологии. Каково иначе ей видеть кормящих мам, слышать детские крики? И когда я была заведующей отделением в роддоме, мы оберегали таких женщин. Еще должна быть ранняя выписка. Если в стационаре нет возможности женщину изолировать, на день-два можно найти одноместную палату, эти пару дней понаблюдать – и отпустить домой.

Надо научиться простой человечности. Не бояться нарушений санэпидрежима, он из-за этого не нарушается. Чистоту здания и в палатах хотим поддерживать, а человечность и чистоту душ поддерживать почему-то не хотим. Прежде чем идти на акушера-гинеколога, нужно еще сдавать экзамен на человечность. Как и во всех врачебных специальностях.

Раньше мы делали много ошибок и не давали родителям отгоревать

Татьяна Маслова, заведующая отделением реанимации и интенсивной терапии новорожденных в Тульском областном перинатальном центре

«Вы когда-нибудь говорили родственникам о смерти пациента? Нет? Пойдем учиться», – сказал мне заведующий отделением, когда я только пришла в реанимацию после специализации. У женщины – второе или третье ЭКО, двойня, роды в 26-27 недель, один погиб сразу, а второй через какое-то время. Вел беседу он, а я слушала, понимая, что когда-нибудь говорить придется мне.

И я очень долго помнила фамилию первого ребенка, который ушел уже во время моей самостоятельной работы. Сейчас фамилия стерлась, прошло много лет, но я помню его вес, срок гестации – ребенок был больше 2 килограммов, 35 недель, казалось, он не должен был погибнуть. Но он ушел, причем как-то молниеносно. В то время я сама была беременна, на большом сроке, мне оставалось пару дежурств до декрета… Было очень тяжело: ведь все равно закрадывается ощущение того, что ты сделал не все, даже когда умом понимаешь, что случай некурабельный. Тогда я позвонила заведующему отделением – было пять утра, он приехал и отпустил меня, родственникам сообщил сам, поскольку понимал – я в таком состоянии, что сама могу преждевременно родить.

С годами работы я все больше понимаю, что нам, докторам, очень не хватает правильных навыков коммуникаций. Даже просто для бесед с родителями, чьи дети находятся в реанимации. Тебе приходится методом проб и ошибок учиться говорить с ними. Хорошо, что сейчас появились тренинги, лекции для медработников, хотя учить разговаривать с пациентами нужно в вузах…

Три года я – заведующая реанимацией новорожденных, и сообщать новости родителям, в том числе трагические – моя задача. Приходится постоянно учиться, читать, слушать. В прошлом году на медицинском конгрессе был целый симпозиум, посвященный именно неонатальным потерям и коммуникации с родителями. После я пригласила лекторов к нам, чтобы они провели тренинг для врачей нашего центра. К нам приезжал психолог из фонда «Свет в руках».

Сейчас я вижу, что мы делали неправильно, общаясь с родителями. Например, пытаясь успокоить, поддержать своими фразами, наоборот, обесценивали их чувства, не давали им выплеснуть эмоции. Чтобы, как мы думали, ранить меньше, отвлечь, старались быстро сообщить и перевести разговор на организационные моменты: захоронение, процесс оформления документов – что надо принести, куда позвонить. То есть мы не давали им время прийти в себя, отгоревать.

Еще ошибка: мы, особенно если речь о детях, которые лежали у нас какое-то время, начинали извиняться перед мамами: «Простите, мы старались». Психологи объяснили, что извиняться здесь тоже не правильно – мы действительно делаем, что можем.

Два года назад у нас был ребенок, который пришел в наше отделение для наблюдения, мы его перевели уже на второй этап выхаживания, он должен был утром выписаться. Ночью он вновь поступил к нам в крайне тяжелом состоянии, практически с единичным сердцебиением. Полтора часа мы проводили реанимацию, но спасти не удалось. У мамы, когда она узнала, началась страшная истерика – она закрыла глаза и просто кричала, казалось, вечность. Это сейчас я понимаю, что такая реакция, наоборот, помогает справиться с болью.

Гораздо опаснее тихие реакции, без эмоций, когда человек может спокойно выслушать, а потом уйти и сделать что-то непоправимое с собой.

Несколько раз у меня были периоды, можно сказать, выгорания. Что начинается выгорание, я понимаю, когда ни о чем не могу думать, кроме работы, перестаю спать. Постоянно чувствую усталость, появляются вопросы – зачем все это, кому я пытаюсь что-то доказать. Они возникают, когда ты пытаешься спасти ребенка, но нет отдачи ни от родителей, ни от администрации. Администрация говорит: вы самое дорогое отделение, зачем мы на вас тратим деньги, когда они нужны на то-то и на то-то. Или нужно что-то для ребенка купить, а у нас нет этого, купить мы, учреждение, не можем, но не можем попросить и родителей – у нас лечение бесплатное – такой вот порочный круг. Ты устаешь воевать с ветряными мельницами, а поскольку и дома в таком состоянии совсем не удается переключиться на семейные дела, начинаются проблемы.

В таких ситуациях я обращалась к кризисному психологу, и беседы с ним помогали вернуться в нормальное состояние, ведь я люблю свою работу.

Мамам, чьи дети находятся в реанимации, мы предлагаем пообщаться с психологом, но чаще отказываются: «Нет, я что, ненормальная!»

Если мы понимаем, что все закончится плохо, приглашаем мам попрощаться. В основном они отказываются: им страшно. Но после тренингов БФ «Свет в руках» я предлагаю подумать еще немного, чтобы потом не пришлось жалеть о несделанном. У меня уже был случай, когда мама приходила, передумав.

Точно так же с захоронением, особенно детей весом меньше 1 килограмма. Родители часто отказываются от него, им хочется все забыть, как будто не было этой беременности и этих родов. Но я объясняю: «Захоронить – не значит, что вы должны ставить памятники, кресты и потом постоянно ходить на могилу. Психологически вам важно закрыть эту тему. Не прожитые внутренне и не пережитые эмоции все равно будут искать выхода». И было несколько случаев, когда сначала родители писали отказ от захоронения, а потом, подумав, перезванивали на следующее утро со словами: «Мы передумали, мы будем ребенка хоронить».

Муж у меня далек от медицины, старается слушать и поддерживать. Другое дело, что нас всех не учили поддерживать и сопереживать. Я понимаю, что муж хочет успокоить, говоря: «Ты не можешь всех спасти, не надо все настолько принимать на себя», но моя боль от этого не уходит. Бывает, дети устают, злятся, говорят: «Тебе важна только работа». Конечно, это не так, но работа у меня действительно такая, что не выключишься, не забудешь сразу все, что там было, до следующего дежурства.

Но наша работа – это, прежде всего, про жизнь. И какая радость, когда удается вытянуть ребенка и когда он уходит на долечивание, а потом в хорошем состоянии выписывается домой!

Благодарим фонд «Свет в руках» за помощь в подготовке материала.

Каждая мама обязана знать:  Как справиться с детьми
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Воспитание детей, психология ребёнка, обучение и социализация