История восьмая


История Восьмого (ЛП)

Скачать книгу в формате:

Аннотация

В конце концов, я дошел до того, что перестал понимать, как долго длится мое одиночество. Наверное, мне стоило следить за временем: зачеркивать дни, отмечать, сколько прошло недель и месяцев. Или с тех пор прошел уже год? Может быть, а может, и нет. Я правда без понятия. Знаю только, что минуло больше одного сезона, но меньше одной жизни.

Я определенно стал выше. Волосы отрасли почти до плеч, а руки налились жилистыми мускулами.

Но рядом нет ни одной живой души, чтобы спросить, насколько же я вырос или что же еще во мне изменилось. Нет никого, кто бы помнил, как я выглядел прежде. А единственным, кто действительно меня знал, был Рэйнольдс, но он умер.

Так что здесь только я — я и горы, я и небо, я и звери. Иногда я задаюсь вопросом: «Где заканчиваюсь я, и начинается все это?» Порою мне кажется, разницы нет совсем.

Возможно, кого-то другого подобная жизнь уже давно бы свела с ума, но я умею находить удовольствие в т.

Отзывы

Популярные книги

  • 40664
  • 6

Джон ГРЕЙ МУЖЧИНЫ С МАРСА, ЖЕНЩИНЫ С ВЕНЕРЫ С глубочайшей любовью и нежностью посвящаю эту книгу .

Мужчины с Марса, женщины с Венеры

  • 31864
  • 4
  • 5

БИБЛИОТЕКА ПРИКЛЮЧЕНИЙ И НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ Серия основана в 1954 году НОВОСИБ.

Момент истины (В августе 44-го) Изд.1990

  • 42202
  • 3
  • 3

Вторая книга. Последняя представительница Золотого Клана сирен чудом осталась жива, после уничтожени.

Песнь златовласой сирены 2

  • 29593
  • 1
  • 2

Если обстоятельства сложились так, что тебе просто не оставили никакого другого выхода, кроме как.

Живучий

  • 44756
  • 9
  • 9

Думала ли Рая, затевая уборку дома, что ударится головой и очнётся в ином мире? А там она, свобо.

Как приручить кентавра, или Дневник моего сна

  • 47646
  • 14
  • 8

В штате Нью-Йорк убивают женщин, их тела обнаруживают таинственным образом висящими в цепях. Лишь .

Когда кругом обман

Привет тебе, любитель чтения. Не советуем тебе открывать «История Восьмого (ЛП)» Лор Питтакус утром перед выходом на работу, можешь существенно опоздать. Попытки найти ответ откуда в людях та или иная черта, отчего человек поступает так или иначе, частично затронуты, частично раскрыты. Значительное внимание уделяется месту происходящих событий, что придает красочности и реалистичности происходящего. Удивительно, что автор не делает никаких выводов, он радуется и огорчается, веселится и грустит, загорается и остывает вместе со своими героями. Возникает желание посмотреть на себя, сопоставить себя с описываемыми событиями и ситуациями, охватить себя другим охватом — во всю даль и ширь души. С первых строк понимаешь, что ответ на загадку кроется в деталях, но лишь на последних страницах завеса поднимается и все становится на свои места. Несмотря на изумительную и своеобразную композицию, развязка потрясающе проста и гениальна, с проблесками исключительной поэтической силы. Созданные образы открывают целые вселенные невероятно сложные, внутри которых свои законы, идеалы, трагедии. С помощью описания событий с разных сторон, множества точек зрения, автор постепенно развивает сюжет, что в свою очередь увлекает читателя не позволяя скучать. Произведение пронизано тонким юмором, и этот юмор, будучи одной из форм, способствует лучшему пониманию и восприятию происходящего. Периодически возвращаясь к композиции каждый раз находишь для себя какой-то насущный, волнующий вопрос и незамедлительно получаешь на него ответ. «История Восьмого (ЛП)» Лор Питтакус читать бесплатно онлайн очень интересно, поскольку затронутые темы и проблемы не могут оставить читателя равнодушным.

  • Понравилось: 0
  • В библиотеках: 0

Новинки

Эта книга — яркое свидетельство нашей недавней истории. Ее автор, Николай Николаевич Месяцев, по.

История восьмая. Остаться без снаряжения.

Полевой сезон 1978 года подходил к концу. Владимир Угарцев, техник объединённого геологического отряда, сплавлялся на надувной резиновой лодке ЛЭ-ЗМ по реке Чапальваам, впадающей в Северный Ледовитый океан.

В принципе, одиночные экспедиции к тому времени уже лет двадцать как были под запретом, однако в случае с Угарцевым сыграли роль несколько обстоятельств. Во-первых, начальником объединённого отряда был назначен Семён Тимофеевич Костиков – человек, не имеющий опыта полевых работ в условиях Крайнего Севера: основные его экспедиции проходили на юге Западной Сибири, где один-два специалиста выполняли указанный объём работ на лошадях и автомашинах. Во-вторых, тот же Костиков не имел опыта работы с большим коллективом геологов и по старинке пытался охватить как можно большие территории, считая, что их обследование приведёт если не к значительным геологическим открытиям, то хотя бы к премиальным. Ну и в-последних, для обследования была определена слишком большая территория, и охватить её можно было только коллективом одиночек.

Как бы то ни было, Володя Угарцев стоял лагерем в верховьях Чапальваама, имея в качестве снаряжения вот эту самую резиновую лодку с поднятыми кормой и носом – так называемую «пирогу», двухместную палатку «Утро», спальный мешок, набитый верблюжьей шерстью, и два вьючных ящика: один – заполненный разной полевой разностью, необходимой для жизнеобеспечения, а другой – геологическими образцами и описаниями обнажений Чапальваамской свиты.

Тут надо добавить, что себе и своим кадрам район работ Костиков определил не просто огромный – колоссальный. И для того чтобы его охватить, каждый из членов отряда был вынужден мудрить изо всех сил. В частности, делать многодневные маршруты широчайшего охвата.

Доставшиеся Угарцеву предгорья хребта Чаанай представляли собой невысокие каменистые увалы с плоскими мокрыми, усыпанными мириадами кочек предгорьями.

Предгорья эти переходили в низкую заозёренную плоскую тундру, а тундра та так же незаметно переходила в Северный Ледовитый океан. По предгорьям, словно причудливо брошенный аркан оленевода, разлеглась река Чапальваам. Именно – не текла, не струилась, не змеилась – а разлеглась. Ибо на десять километров изгибов русла приходилось полтора-два километра движения по прямой вниз по течению реки.

Этим самым Чапальваам в наибольшей степени отвечал задачам старшего геолога Костикова, ибо своими меандрами оплетал процентов шестьдесят территории, отведённой на обследование Володе Угарцеву. При некоторой фантазии можно было бы даже решить, что именно Костиков придумал Чапальваам и расположил его петли в наиболее удобном для маршрутов положении.

Но вся эта геологическая лирика касалась только среднего и нижнего течения Чапальваама.

А в своих верховьях это была умеренно быстрая прозрачная речка, бегущая среди морен по галечному серому ложу в окружении меховой поросли невысокого тундрового кустарника.

Вот на границе увалов и тундры и стоял лагерь молодого специалиста Угарцева двадцати трёх лет от роду, в прошлом году получившего распределение на Чукотку.

И лагерь этот, вопреки всем канонам полевой жизни, стоял на высоком пойменном берегу всего в полутора метрах над уровнем Чапальваама. Потому что только высокая, нависающая над палаткой и привязанной к палатке лодкой террасочка хоть как-то закрывала убогое геологическое становище от пронзительного ветра, безостановочно облизывающего предгорья хребта Чаанай.

И бог бы с ним, с этим нарушением канонов установки лагерей полярного бродячего люда, если бы геолог Угарцев пил в этой палатке казённый спирт, закусывал его казённой сгущёнкой и постреливал казёнными патронами из казённой малокалиберки ничейных зайцев, в изобилии шмыгающих по кустам.

А то ведь взвалил на плечи рюкзак, сунул туда спальный мешок, много упаковок для образцов, привязал к рюкзаку молоток – и двинул в шестидесятикилометровую петлю по чаанайским предгорьям.

В глубине Чаанайского массива шёл дождь. Вернее, это Угарцев предполагал, что он шёл. Ибо уже четвёртые сутки над центром массива висели чёрные шевелящиеся, как доисторические пузатые драконы, тучи.

Но Угарцев имел с собой брезентовую плащ-палатку и был уверен, что дождь этот ему окажется нипочём. А если и забрызгает невзначай, то он, Угарцев, всегда вернётся к своей палатке и вьючному ящику с трёхлитровой канистрой бензина «Галоша» и примусом «Шмель».

Надо сказать, что весь шестидесятикилометровый маршрут по невысоким и чрезвычайно удобным для пешей ходьбы сопочкам Угарцев дождя опасался, но сам дождь его миновал. И к вечеру второго дня усталый, но довольный геолог вернулся к лагерю.

Которого не было.

Справедливости ради надо сказать, что не было не только лагеря. Не было и той высокой косы, на которой этот лагерь стоял. Вместо неё от края до края террасы стояло ленивое бурое болото – разлившийся Чапальваам.

Дождь всё-таки настиг Угарцева…

Если бы Володя был немного внимательнее, то он бы сообразил, что дождь, судя по всему, идёт не меньше недели, и сперва он пролился над равниной, а только потом зацепился за покатые горы Анадырского водораздела. Поэтому тундра оказалась полностью напитанной водой, и к моменту, когда с гор прикатил мощный паводок, её резерв водоёмкости оказался исчерпан. Все низкие места мерзлотной равнины заполнила бурая холодная вязкая жидкость, которую только с большой натяжкой можно было назвать водой.

Ну а то, что в одном из понижений этой равнины некий охламон расположил свой лагерь, было всего лишь незначительной деталью происшедшего природного катаклизма.

Присел Угарцев на край берега и задумался. В каких-то детских уголках своей души он надеялся на чудо: вот сейчас, прямо на его глазах, вода схлынет, и на дне этого бывшего разливанного моря в целости и относительной сохранности обнаружатся его палатка, надувная резиновая лодка ЛЭ-ЗМ, вьючные ящики с вещами и образцами, ну и ещё некоторое количество столь же полезного барахла. Но даже поверхностное понимание сути вещей подсказывало ему, что шанс обнаружить даже половину утраченного примерно такой же, как найти серебряную гору Пильхуэрти Нейка или золото царицы Савской. В хребте Чаанай. Почему нет? Более того, понимал он и то, что для того чтобы схлынуть с плоской изъеденной термокарстом поверхности, этой жиже потребуется очень много времени – гораздо больше, чем он, штатный геолог при исполнении служебных обязанностей, может позволить себе провести на краю этой лужи.

Угарцев прошёл триста метров по течению Чапальваама, но никаких признаков унесённого снаряжения не обнаружил. Зато упёрся в затопленную старицу, которая, судя по всему, переходила в большое озеро (на карте оно называлось Чаячьим). Видимого маршрута для того, чтобы обойти эту гидросеть, он не обнаружил. В расстройстве Угарцев поднялся на ближайшую каменистую гриву (близость к обманчиво сонному Чапальвааму, неожиданно разверзшему свои хляби и поглотившему плоды человеческого гения, травмировала его неустойчивую психику), наломал мелких веточек, развёл костерок и принялся кипятить чай.

Стоит заметить, что Володя Угарцев быстро учился. Ибо от кого ему в той ситуации было узнать, что для поиска наилучшего выхода из сложившейся ситуации человеку на Севере надлежит прежде всего найти состояние гармонии между собой и окружающим миром. А ничто не способствует успеху этого поиска так, как маленькая, почти невидимая бабочка огня под закопчённой консервной банкой и терпкий вкус чёрного густого чая с дымком на губах. Поэтому он уже после второй банки аккуратно расстелил на сухом дриаднике отсыревший спальный мешок, растянул поверх него палатку, предварительно приподняв её колоколом над изголовьем спальника при помощи геологического молотка, лёг и попытался заснуть.

Равномерно дующий ветер отгонял от убежища комаров, и заснуть Угарцеву в конце концов удалось.

Поутру было зябко и сыро. Со стороны Чукотского моря надвинулось что-то среднее между низкой облачностью и высоким туманом, и это что-то скрыло почти все возвышенности над тундрой.


Накрыло и убежище Угарцева, отчего Володя чуть погодя вылез из спального мешка, щёлкая зубами от сырости. Процесс обретения внутреннего спокойствия был завершён, пришло время планировать свои действия в новых обстоятельствах.

Здесь я хочу особо отметить: Угарцев ни на секунду не сомневался в том, что, как бы ни сложились эти самые обстоятельства, ему надо продолжать порученную страной, партией и лично товарищем Костиковым работу и через полтора месяца надлежит быть в лагуне Науде, где его должен забрать катер или вельбот морзверобоев из Уэлена. А значит – продолжать геологическую съёмку в указанных квадратах, делать описания обнажений и образцов, покрывать сетью маршрутов левобережье Чапальваама (физически доступное) и потихоньку двигаться к океану.

Что имелось для воплощения в жизнь этого амбициозного плана?

Володя Угарцев достал полевой дневник и скрупулёзно начал перечислять имеющиеся при нём вещи. Список получался недлинный, но внушающий некоторые надежды.

Для продолжения геологических изысканий у него оставались: полный комплект карт на территорию, десяток карандашей (по разгильдяйству он взял с собой в рюкзаке весь запас из вьючного ящика), несколько десятков матерчатых мешочков для образцов, компас, молоток и зубило. Ну и полевой дневник, разумеется. Негусто, но, с учётом складывающихся обстоятельств, уже подарок судьбы. Из снаряжения у Угарцева остались бушлат, брезентовый штормовой костюм, водолазный свитер, пара болотных сапог, уже упоминавшаяся плащ-палатка, нижнее бельё, тельняшка, запасная пара носков, два спичечных коробка, охотничий нож, перочинный ножик «Белочка», малокалиберная винтовка, сто тридцать патронов к ней, содержащихся в трёх пачках, две банки сгущёнки, жестянка с чаем, мешочек со ста пятьюдесятью граммами сахара, мешочек лапши, мятая литровая консервная банка, использовавшаяся в качестве котелка, ложка из нержавейки, два гвоздя, случайно завалявшихся в кармане штормовки, моток бечёвки, пять метров лески и два рыболовных крючка, вязаная шапка, бинокль, кусок медной проволоки…

На первый взгляд – довольно много всего.

А на второй – не очень.

Собрал Угарцев все эти проволочки и крючочки, с любовью разложил их на плащ-палатке и аккуратненько-аккуратненько так упаковал в рюкзак. Повесил этот рюкзак на плечи и потихоньку побрёл в сторону не охваченных ещё предгорий Чааная – съёмку делать.

Самой большой проблемой Угарцева были образцы. Вообще, странствия с геологами – это ночной кошмар как сплавщика, так и лётчика. Если у всех остальных категорий бродяг количество груза с пройденным путём только уменьшается, то у геологов – увеличивается.

Но Угарцев увеличиваться этому грузу позволить не мог.

По идее, для полноценного описания территории ему надо было собрать описания около полутора тысяч точек. Что, по самым скромным прикидкам, составляло не менее ста пятидесяти килограммов. А если учесть стремление любого исследователя к перепроверке результатов – могло выйти и все триста.

Поэтому Угарцев выбрал промежуточный вариант – забирать с собой только наиболее показательные образцы ключевых, по его мнению, для территории обнажений, а все остальные складировать в приметных местах, обозначая места их хранения турами. Разметку можно было выполнить простым карандашом, ибо сделанные им надписи не смываются и не осыпаются без внешнего воздействия, а основные описания делать в дневнике («Мелким почерком», – неизменно добавлял Угарцев по себя).

Каждая мама обязана знать:  Народное мнение Привязанность и семья в жизни приемного ребенка

С чем было по-настоящему плохо – так это с едой. У Владимира была малокалиберная винтовка, но как ею пользоваться, он представлял себе весьма слабо. Конечно, за плечами была начальная военная подготовка, военная кафедра в институте, но всё, что он оттуда вынес, – это «совместите верхний край мушки с верхним краем целика». Да, в начале полевых работ Угарцев убил из этой винтовки пару зайцев, – но он потратил на них двадцать патронов, и такой расход боеприпасов был совершенно неприемлем в изменившихся обстоятельствах. Кроме того, не было чая и сахара. Ну то есть почти не было: оставшуюся малость можно было не принимать во внимание.

– Я сразу подумал, что можно заваривать в кипятке ягоду: её было везде много. Шикши было просто кошмарное количество, поспевала голубика. Не было ничего другого – мучного и крахмального. Я слышал, что чукчи едят всякие травы и женщины у них ножами раскапывают мышиные запасы, но, во-первых, я не знал, как их находят, эти запасы, а во-вторых, чёрт их знает, что в этих запасах находится. Чукчи-то небось знают, а я – нет… Потому решил – буду изображать из себя Кожаного Чулка. Если кого замечу, подкрадусь близко-близко и в сердце – рраз! Ну не могу я пропасть в тундре с мелкашкой! Так мне казалось в тот момент, понятно…

Пологие щебнистые увалы хребта Чаанай вообще-то идеальны для пеших маршрутов. Я сам хорошо знаю такие места и считаю их даже более удобными для передвижения, чем большинство сельских дорог в Европейской России. Под сапогами хрустит мелкая щебёнка, схваченная вязкой сетью мелких кустарничков и лишайника, пологий подъём сменяется таким же пологим спуском, в укромных лощинах журчат ручьи, заросшие по краям невысокими, по колено, ивами… особенно приятны такие увалы бывают в августе – когда поспевают ягоды арктоуса и голубики, мелкая листва стелющихся кусточков приобретает кроваво-лимонный цвет, а многочисленных кровососов сдувает леденящим арктическим ветерком.

Но все эти прелести жизни блёкли при воспоминании о потерянных запасах пищи и снаряжения.

Тем не менее он добросовестно описывал обнажения, помечал их на карте, маркировал образцы, а потом складывал их на приметных увалах, выгребая для них неглубокие ямки в грунте и умащивая, как яйца в гнездо, на подушки из ягеля и кустарничков – чтобы не перемешать с основным грунтом холмов. Сверху он также закрывал их ветками, а над захоронением выстраивал каменный тур – такой, чтобы его можно было легко найти по зиме, если притарахтеть сюда на тракторе.

Места для хранения Угарцев также выбирал с расчётом на то, что их будет обдувать ветром и снега на этих увалах будет немного.

Угарцев работал на Севере всего второй год, но, оказавшись с ним наедине, учился быстро…

Быстро он научился и эффективно пользоваться малокалиберной винтовкой. Самым многочисленным и удобным «в обращении» зверем был многочисленный здесь заяц-беляк. Зайца было удобно обдирать, он был компактен и мясист. Секрет заключался в том, что вспугнутого, обычно из-под самых ног, зверя надо было отпустить метров на пятьдесят. На таком расстоянии заяц неожиданно успокаивался, садился и начинал разглядывать Угарцева большими раскосыми глазами. Тогда Угарцев присаживался, прилаживал винтовку на положенный перед собой рюкзак и стрелял. Одного зайца хватало на два дня пути. Утром, днём и вечером Владимир кипятил воду, заваривая в ней ягоды шикши и голубики. Получался кисловатосладковатый отвар, который он пил с наслаждением.

И конечно, рюкзак за его спиной становился всё тяжелее и тяжелее…

Ибо, как и любому другому исследователю, была Угарцеву свойственна жадность. А жадность эта обязывала его тащить с собой хоть по одному камню от каждого заинтересовавшего его обнажения.

А заинтересовавших его обнажений, как вы догадываетесь, было ой как много…

Самым тяжким испытанием в его работе были абсолютно безветренные дни. Хотя количество этих дней на северном склоне хребта Чаанай и было исчезающе мало, но даже трёх-четырёх оказалось достаточно, чтобы превратить Володину жизнь в кошмар.

Ведь едва утихал ветер – и с тундровой низины поднимались мириады комаров и мошки, которые облепливали каждый квадратный сантиметр открытой кожи, залезали внутрь рукавов, лезли в глаза, ноздри, рот…

Тогда Угарцев поднимался высоко на гребни сопок, где чувствовалось какое-никакое движение воздуха, и отсиживался на них до наступления сумерек. Вечером же и ночью, когда со стороны Чукотского моря приходила волна холодного воздуха, окаянные насекомые вновь опускались в своё болото до следующего безветренного дня.

Однажды на вершине холма в такой совершенно безветренный день Угарцев обнаружил молодого северного оленя. Скорее всего, это был олень, отбившийся от одного из колхозных стад, но Владимиру не было дела до таких тонкостей. Его заботил лишь тот факт, что зверь оказался столь неосторожен, что подпустил его на расстояние около семидесяти метров. Угарцев успел трижды выстрелить зверю под лопатку, пока тот набирал скорость, и где-то метров через сто пятьдесят тот «сложился» в русле небольшого ручья.

К утилизации первой своей крупной добычи Угарцев подошёл вдумчиво. Он аккуратно снял с оленя шкуру, отделил лопатки и ляжки, снял с крупа довольно толстый слой жира. Начинался сентябрь, и олени набирали вес перед сезоном размножения и долгой зимой. В любом случае четыре лепёшки сала размером с медвежью лапу были значительным подспорьем к рациону из зайчатины.

Мясо оленя Угарцев спрятал в ручье, несколько самых аппетитных кусков запёк в камнях и уложил в рюкзак. Немного переверстав план маршрутов, он вернулся к своей продуктовой «захоронке» через два дня, но тут обнаружил, что его опередили. Подходя к ручью, он увидел, как через увал неторопливо перебирается странный пёстрый зверь размером с собаку. В «захоронке» Угарцев нашёл только несколько обломков костей.

Так состоялось его первое знакомство с росомахой.

Птицы на тундровой равнине готовились к отлёту. Угарцев видел, как вечерами над мерцающей кромкой горизонта, там, где должен был находиться берег моря, взмывали и повисали в воздухе многочисленные чёрные точки – теперь уже не комары, а стаи птиц. Над тундрой постоянно скрипели многочисленные журавли – Владимир даже подстрелил одного из них, но мясо птицы оказалось жёстким, да и вышло его даже меньше, чем у зайца. Последних же пока хватало.

Интересно, что в своей пищевой стратегии Угарцев сумел избежать двух самых распространённых на Чукотском побережье вариантов «подножного корма» – водоплавающих птиц и хариусов. Случилось это потому, что путь его лежал по горным увалам вдалеке от массового гнездовья уток и гаг, а протекающие в ущельях мелкие протоки оказывались и вовсе безрыбными.

Угарцев понимал, что ему пора уходить на север, к охотничьей избушке в бухте Науде, и ждать катера. Как ни странно, ему удалось выполнить почти семьдесят процентов запланированной на лето работы, и он тащил к морю почти сорок килограммов камней.

Но до моря ему надо было ещё пройти около пятидесяти километров по изъеденной бесчисленными озёрами и протоками тундре.

Однако Север уже достаточно обучил Владимира, и он знал, что прямые пути здесь не являются самыми короткими. Поэтому он проложил свой маршрут тремя двадцатикилометровыми галсами таким образом, чтобы нигде не пришлось пересекать глубокой протоки или ручья и чтобы каждая ночёвка приходилась на возвышающийся посреди тундры мерзлотный бугор – булгуннях.

Здесь, правда, его ждала приятная неожиданность: на вершине почти каждого булгунняха Владимир находил следы стоянок оленеводов, и на каждой из них – малую толику дров и несколько полезных вещей, с которыми он просто не знал, что делать. За полтора месяца существования на Чаанае он привык к тому, что: а) каждый из имеющихся у него предметов использовался столь многообразно, насколько хватало фантазии его обладателя; б) их ему хватало практически на все запланированные дела.

Естественно, больше чем зеницу ока он берёг болотные сапоги, и, к чести их производителя (ленинградской фабрики «Луч»), они дожили на его ногах до конца сезона.

К неприятным же неожиданностям следовало отнести то, что живности в начале сентября в низинной тундре было значительно меньше, чем в предгорьях. Подавляющее большинство птиц уже улетело, а заячьи места остались далеко в стороне от проложенного Угарцевым маршрута. Выручило то, что он сберегал до последнего два последних куска запечённой оленины. Оба отдавали подозрительным запашком, но Угарцев решил, что от тухлятины в условиях Севера никто не умирал…

Специфика ходьбы по обширной тундровой равнине после странствий по увалам Чаанайских холмов оказалась в диковинку для Владимира. Он ощущал себя, как на качающейся палубе корабля, и, останавливаясь на отдых, чувствовал, как кружилась голова – то ли от недоедания (всё-таки полтора месяца мясной диеты нельзя назвать полноценным рационом человека, привыкшего к хлебу), то ли от попыток борьбы с уходящим из-под ног неверным субстратом.

Оказавшись на галечнике морского берега, Угарцев испытал подлинное потрясение.

Он попал в настоящее дровяное эльдорадо! Берег моря был усыпан бесчисленными стволами деревьев, высушенными до костяного состояния, и это было до того не похоже на тонкие былинки, которые приходилось жечь на Чаанае, что у Владимира едва слёзы на глаза не навернулись.

– Первое, что я сделал на берегу, – это сложил огроменный пионерский костёр и просушился. Я разделся практически догола и сидел возле пламени всю ночь. Хотя холодина стоял жуткий: достаточно было отойти на два метра в сторону, и ты уже понимал, что вот-вот – и тебя схватит своими когтями зима. Я съел последний кусок оленины, не думая, не гадая о том, что ждёт меня завтра. А завтра мне надо было дойти до охотничьей избушки, которая находилась в двадцати километрах к западу.

Утро застало Угарцева возле огромного кострища. От гальки несло жаром адовой печи. Ветер срывал с лагуны мелкую солёную пыль и, смешивая её с первым осенним снегом, нёс в глубину тундры. А со стороны косы раздавался дробный уверенный стук крохотного шлюпочного дизелька – работяги прибрежного плавания…

Но на этом приключения Угарцева не кончились: на судёнышке не оказалось резиновой лодки, с помощью которой Владимир смог бы добраться до него с берега. И не мудрено: предполагалось, что лодка есть у самого Угарцева. Поэтому катер совершил переход до внутренней стороны косы, где смог встать под приглубым берегом. Владимир же снова был вынужден делать обход – в тридцать один километр.

Возвращаясь из маршрута, Угарцев с трепетом ожидал неприятностей – за не полностью выполненный объём работ, потерю снаряжения и складирование образцов в тундре, что, в общем-то, не было предусмотрено планом работ. Однако неприятности Угарцева полностью затмила одиссея его коллеги по отряду Сани Киселёва, который потерял всё снаряжение во время тундрового пожара и чудом спасся, случайно наткнувшись на стойбище оленеводов.

Начальник отряда Костиков в результате был снят с должности и переведён обратно, в Южную Сибирь…

А образцы потом целую зиму собирали по тундре.

Золота на участке Угарцева в итоге не нашли, но корифеи управления посчитали сделанную работу удовлетворительной.

История восьмая

Сказка Про Веру и Анфису. История восьмая. Вера и Анфиса открывают старинную дверь Успенский, читать

Каждый вечер папа и Лариса Леонидовна садились с Анфисой за стол и смотрели, что у неё за день накопилось в защёчных мешках.

Чего только там не было! И тебе часы ручные, и тебе пузырёчки-флакончики, и однажды — даже свисток милицейский.

— А где сам милиционер?

— Он, наверное, не влез, — ответила мама.

Однажды папа с бабушкой смотрят, а из Анфисы большой старинный ключ торчит. Он медный и во рту не помещается. Просто как от таинственной старинной двери из сказки.

Папа посмотрел и говорит:

— Вот бы дверь найти к этому ключу. Там за ней, наверное, старинный клад с монетами.

— Нет, — сказала мама. — Там за этой дверью — платья старинные, зеркала красивые и украшения.

Вера подумала: «Хорошо бы за этой дверью тигрята были живые старинные или щенки сидели. Вот бы мы стали весело жить!»

Бабушка сказала маме и папе:

— Как бы не так. Я уверена, что за этой дверью телогрейки старые и тараканов сушёных мешок.

Если бы Анфису спросили, что за этой дверью, она бы сказала:

— Кокосовых орехов пять мешков.

— И ещё один мешок.

Папа долго думал и решил:

— Раз есть ключ, должна быть и дверь.

Он даже в школе такое объявление повесил в учительской комнате:

«Кто найдёт дверь от этого ключа, тому половина того, что за этой дверью».

Внизу под объявлением он ключ на верёвочке повесил. И все учителя объявление читали и вспоминали: не встречалась ли им где-нибудь эта самая дверь?

Пришла уборщица Мария Михайловна и говорит:

— Мне и всего, что за этой дверью стоит, даже даром не надо.

— А что же там такое стоит?

— Там скелеты стоят. И ерунда остальная.

— Какие скелеты? — заинтересовался учитель зоологии Валентин Павлович. — Я два раза скелеты выписывал, а мне всё не дают. Приходится строение человека на себе показывать. А у меня все пропорции неправильные.

Другие учителя прислушались. Верин папа тоже спрашивает:

— Мария Михайловна, а что это за ерунда остальная?

— Да так, — отвечает Мария Михайловна. — Глобусы какие-то, какие-то стрекоталки с ручками. Ничего интересного, ни одной метелки нет или тряпки для пола.

Тогда составилась инициативная группа учителей. Они взяли ключ и говорят:

— Показывайте, Мария Михайловна, нам эту заветную дверь.

— Пошли, — говорит Мария Михайловна.

И она повела их в старое хозяйственное здание, где раньше спортзал был в царской гимназии. Там лестница шла вниз в котельную. А вверх она вела в старую обсерваторию. И под лестницей дверь старинная.

— Вот ваша дверь, — говорит Мария Михайловна.

Как дверь открыли — так все и ахнули. Чего там только нет! И два скелета стоят, руками колышат. И чучело глухаря огромное, совсем неношеное. И какие-то приборы со стрелками. И даже три мяча футбольных.

Каждая мама обязана знать:  Очень строга к сыну...

Учителя закричали и запрыгали. Учительница физики, мамина подруга, молодая Лена Егорычева, всех даже обнимать стала:

— Смотрите, здесь машина для получения электростатического электричества! Да здесь вольтметров целых четыре штуки. А мы на уроках по старинке электричество на язык пробуем.


Валентин Павлович Встовский со скелетом даже вальс заплясал:

— Вот это скелеты. Со знаком качества! Один даже дореволюционный. Вот написано: «СКЕЛЕТЪ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ. Поставщикъ Его Величества Двора Семижновъ В. П.»

— Интересно, — говорит папа, — он двору скелеты поставлял или это скелет поставщика, когда он отпоставлялся уже?

Все стали думать над этой загадочной тайной.

И тут завхоз Антонов прибежал взволнованный. Он кричит:

— Не позволю! Это добро школьное, народное. Значит — ничьё.

Учителя заспорили с ним:

— Как это ничьё, если оно народное. Если оно народное, значит, оно наше.

— Если бы оно ваше было, оно бы давно износилось бы и испортилось. А здесь оно в полной сохранности ещё сто лет простоит.

Учителя его упрашивают всё это по кабинетам раздать. А он категорически против:

— Я сам завхоз, мой папа завхозом был, и дед мой школьным завхозом был еще при гимназии. И мы все это копили.

Тут папа подошёл к нему, обнял и говорит:

— Дорогой ты наш Антонов Митрофан Митрофанович! Мы же не для себя просим, для ребят. Они станут лучше учиться, лучше себя вести. Пойдут в науку. Из них вырастут новые учёные, инженеры, крупные завхозы. Мы даже попросим вас на уроках труда им завхозность преподавать.

Завхоза Антонова давно уже никто не называл Митрофаном Митрофановичем, все его звали просто: «Куда это наш завхоз Антонов запропастился?» А когда он представил, как он будет завхозность преподавать, он вообще растаял:

— Ладно, берите всё. Для хороших людей ничего не жалко. Только берегите школьное добро!

Учителя пошли в разные стороны, кто с чем: кто со скелетом, кто с динамо-машиной для электростатического электричества, кто с глобусом размером метр на метр.

Митрофан Митрофанович к Вериному папе подошёл и говорит:

— А это для вас личный подарок. Большое беличье колесо. Когда-то при школе медвежонок жил, он в этом колесе кувыркался. Это колесо мой дедушка спаял. Пусть ваша Анфиса в нём крутится.

Папа очень благодарил Митрофана Митрофановича. А колесо домой отвез на школьной тележке. И первым делом в колесо, конечно, Вера залезла, а потом уже Анфиса.

С тех пор Вериной бабушке легче жить стало. Потому что Вера с Анфисой с колеса не слезали. То Вера внутри крутится, Анфиса поверху бежит. То наоборот, Анфиса внутри кривыми лапками перебирает, а Вера поверху семенит. А то обе они внутри болтаются, только прутья скрипят.

Когда Валентин Павлович Встовский к папе пришёл, он посмотрел на всё это и сказал:

— Жаль, что у меня в детстве такой штуки не было. Я бы тогда в пять раз спортивнее был. И все пропорции у меня были бы правильными.

История восьмая. Остаться без снаряжения

История восьмая. Остаться без снаряжения

Полевой сезон 1978 года подходил к концу. Владимир Угарцев, техник объединённого геологического отряда, сплавлялся на надувной резиновой лодке ЛЭ-ЗМ по реке Чапальваам, впадающей в Северный Ледовитый океан.

В принципе, одиночные экспедиции к тому времени уже лет двадцать как были под запретом, однако в случае с Угарцевым сыграли роль несколько обстоятельств. Во-первых, начальником объединённого отряда был назначен Семён Тимофеевич Костиков – человек, не имеющий опыта полевых работ в условиях Крайнего Севера: основные его экспедиции проходили на юге Западной Сибири, где один-два специалиста выполняли указанный объём работ на лошадях и автомашинах. Во-вторых, тот же Костиков не имел опыта работы с большим коллективом геологов и по старинке пытался охватить как можно большие территории, считая, что их обследование приведёт если не к значительным геологическим открытиям, то хотя бы к премиальным. Ну и в-последних, для обследования была определена слишком большая территория, и охватить её можно было только коллективом одиночек.

Как бы то ни было, Володя Угарцев стоял лагерем в верховьях Чапальваама, имея в качестве снаряжения вот эту самую резиновую лодку с поднятыми кормой и носом – так называемую «пирогу», двухместную палатку «Утро», спальный мешок, набитый верблюжьей шерстью, и два вьючных ящика: один – заполненный разной полевой разностью, необходимой для жизнеобеспечения, а другой – геологическими образцами и описаниями обнажений Чапальваамской свиты.

Тут надо добавить, что себе и своим кадрам район работ Костиков определил не просто огромный – колоссальный. И для того чтобы его охватить, каждый из членов отряда был вынужден мудрить изо всех сил. В частности, делать многодневные маршруты широчайшего охвата.

Доставшиеся Угарцеву предгорья хребта Чаанай представляли собой невысокие каменистые увалы с плоскими мокрыми, усыпанными мириадами кочек предгорьями.

Предгорья эти переходили в низкую заозёренную плоскую тундру, а тундра та так же незаметно переходила в Северный Ледовитый океан. По предгорьям, словно причудливо брошенный аркан оленевода, разлеглась река Чапальваам. Именно – не текла, не струилась, не змеилась – а разлеглась. Ибо на десять километров изгибов русла приходилось полтора-два километра движения по прямой вниз по течению реки.

Этим самым Чапальваам в наибольшей степени отвечал задачам старшего геолога Костикова, ибо своими меандрами оплетал процентов шестьдесят территории, отведённой на обследование Володе Угарцеву. При некоторой фантазии можно было бы даже решить, что именно Костиков придумал Чапальваам и расположил его петли в наиболее удобном для маршрутов положении.

Но вся эта геологическая лирика касалась только среднего и нижнего течения Чапальваама.

А в своих верховьях это была умеренно быстрая прозрачная речка, бегущая среди морен по галечному серому ложу в окружении меховой поросли невысокого тундрового кустарника.

Вот на границе увалов и тундры и стоял лагерь молодого специалиста Угарцева двадцати трёх лет от роду, в прошлом году получившего распределение на Чукотку.

И лагерь этот, вопреки всем канонам полевой жизни, стоял на высоком пойменном берегу всего в полутора метрах над уровнем Чапальваама. Потому что только высокая, нависающая над палаткой и привязанной к палатке лодкой террасочка хоть как-то закрывала убогое геологическое становище от пронзительного ветра, безостановочно облизывающего предгорья хребта Чаанай.

И бог бы с ним, с этим нарушением канонов установки лагерей полярного бродячего люда, если бы геолог Угарцев пил в этой палатке казённый спирт, закусывал его казённой сгущёнкой и постреливал казёнными патронами из казённой малокалиберки ничейных зайцев, в изобилии шмыгающих по кустам.

А то ведь взвалил на плечи рюкзак, сунул туда спальный мешок, много упаковок для образцов, привязал к рюкзаку молоток – и двинул в шестидесятикилометровую петлю по чаанайским предгорьям.

В глубине Чаанайского массива шёл дождь. Вернее, это Угарцев предполагал, что он шёл. Ибо уже четвёртые сутки над центром массива висели чёрные шевелящиеся, как доисторические пузатые драконы, тучи.

Но Угарцев имел с собой брезентовую плащ-палатку и был уверен, что дождь этот ему окажется нипочём. А если и забрызгает невзначай, то он, Угарцев, всегда вернётся к своей палатке и вьючному ящику с трёхлитровой канистрой бензина «Галоша» и примусом «Шмель».

Надо сказать, что весь шестидесятикилометровый маршрут по невысоким и чрезвычайно удобным для пешей ходьбы сопочкам Угарцев дождя опасался, но сам дождь его миновал. И к вечеру второго дня усталый, но довольный геолог вернулся к лагерю.

Которого не было.

Справедливости ради надо сказать, что не было не только лагеря. Не было и той высокой косы, на которой этот лагерь стоял. Вместо неё от края до края террасы стояло ленивое бурое болото – разлившийся Чапальваам.

Дождь всё-таки настиг Угарцева…

Если бы Володя был немного внимательнее, то он бы сообразил, что дождь, судя по всему, идёт не меньше недели, и сперва он пролился над равниной, а только потом зацепился за покатые горы Анадырского водораздела. Поэтому тундра оказалась полностью напитанной водой, и к моменту, когда с гор прикатил мощный паводок, её резерв водоёмкости оказался исчерпан. Все низкие места мерзлотной равнины заполнила бурая холодная вязкая жидкость, которую только с большой натяжкой можно было назвать водой.

Ну а то, что в одном из понижений этой равнины некий охламон расположил свой лагерь, было всего лишь незначительной деталью происшедшего природного катаклизма.

Присел Угарцев на край берега и задумался. В каких-то детских уголках своей души он надеялся на чудо: вот сейчас, прямо на его глазах, вода схлынет, и на дне этого бывшего разливанного моря в целости и относительной сохранности обнаружатся его палатка, надувная резиновая лодка ЛЭ-ЗМ, вьючные ящики с вещами и образцами, ну и ещё некоторое количество столь же полезного барахла. Но даже поверхностное понимание сути вещей подсказывало ему, что шанс обнаружить даже половину утраченного примерно такой же, как найти серебряную гору Пильхуэрти Нейка или золото царицы Савской. В хребте Чаанай. Почему нет? Более того, понимал он и то, что для того чтобы схлынуть с плоской изъеденной термокарстом поверхности, этой жиже потребуется очень много времени – гораздо больше, чем он, штатный геолог при исполнении служебных обязанностей, может позволить себе провести на краю этой лужи.

Угарцев прошёл триста метров по течению Чапальваама, но никаких признаков унесённого снаряжения не обнаружил. Зато упёрся в затопленную старицу, которая, судя по всему, переходила в большое озеро (на карте оно называлось Чаячьим). Видимого маршрута для того, чтобы обойти эту гидросеть, он не обнаружил. В расстройстве Угарцев поднялся на ближайшую каменистую гриву (близость к обманчиво сонному Чапальвааму, неожиданно разверзшему свои хляби и поглотившему плоды человеческого гения, травмировала его неустойчивую психику), наломал мелких веточек, развёл костерок и принялся кипятить чай.

Стоит заметить, что Володя Угарцев быстро учился. Ибо от кого ему в той ситуации было узнать, что для поиска наилучшего выхода из сложившейся ситуации человеку на Севере надлежит прежде всего найти состояние гармонии между собой и окружающим миром. А ничто не способствует успеху этого поиска так, как маленькая, почти невидимая бабочка огня под закопчённой консервной банкой и терпкий вкус чёрного густого чая с дымком на губах. Поэтому он уже после второй банки аккуратно расстелил на сухом дриаднике отсыревший спальный мешок, растянул поверх него палатку, предварительно приподняв её колоколом над изголовьем спальника при помощи геологического молотка, лёг и попытался заснуть.

Равномерно дующий ветер отгонял от убежища комаров, и заснуть Угарцеву в конце концов удалось.

Поутру было зябко и сыро. Со стороны Чукотского моря надвинулось что-то среднее между низкой облачностью и высоким туманом, и это что-то скрыло почти все возвышенности над тундрой.

Накрыло и убежище Угарцева, отчего Володя чуть погодя вылез из спального мешка, щёлкая зубами от сырости. Процесс обретения внутреннего спокойствия был завершён, пришло время планировать свои действия в новых обстоятельствах.

Здесь я хочу особо отметить: Угарцев ни на секунду не сомневался в том, что, как бы ни сложились эти самые обстоятельства, ему надо продолжать порученную страной, партией и лично товарищем Костиковым работу и через полтора месяца надлежит быть в лагуне Науде, где его должен забрать катер или вельбот морзверобоев из Уэлена. А значит – продолжать геологическую съёмку в указанных квадратах, делать описания обнажений и образцов, покрывать сетью маршрутов левобережье Чапальваама (физически доступное) и потихоньку двигаться к океану.

Что имелось для воплощения в жизнь этого амбициозного плана?

Володя Угарцев достал полевой дневник и скрупулёзно начал перечислять имеющиеся при нём вещи. Список получался недлинный, но внушающий некоторые надежды.

Для продолжения геологических изысканий у него оставались: полный комплект карт на территорию, десяток карандашей (по разгильдяйству он взял с собой в рюкзаке весь запас из вьючного ящика), несколько десятков матерчатых мешочков для образцов, компас, молоток и зубило. Ну и полевой дневник, разумеется. Негусто, но, с учётом складывающихся обстоятельств, уже подарок судьбы. Из снаряжения у Угарцева остались бушлат, брезентовый штормовой костюм, водолазный свитер, пара болотных сапог, уже упоминавшаяся плащ-палатка, нижнее бельё, тельняшка, запасная пара носков, два спичечных коробка, охотничий нож, перочинный ножик «Белочка», малокалиберная винтовка, сто тридцать патронов к ней, содержащихся в трёх пачках, две банки сгущёнки, жестянка с чаем, мешочек со ста пятьюдесятью граммами сахара, мешочек лапши, мятая литровая консервная банка, использовавшаяся в качестве котелка, ложка из нержавейки, два гвоздя, случайно завалявшихся в кармане штормовки, моток бечёвки, пять метров лески и два рыболовных крючка, вязаная шапка, бинокль, кусок медной проволоки…

На первый взгляд – довольно много всего.

А на второй – не очень.

Собрал Угарцев все эти проволочки и крючочки, с любовью разложил их на плащ-палатке и аккуратненько-аккуратненько так упаковал в рюкзак. Повесил этот рюкзак на плечи и потихоньку побрёл в сторону не охваченных ещё предгорий Чааная – съёмку делать.

Самой большой проблемой Угарцева были образцы. Вообще, странствия с геологами – это ночной кошмар как сплавщика, так и лётчика. Если у всех остальных категорий бродяг количество груза с пройденным путём только уменьшается, то у геологов – увеличивается.

Но Угарцев увеличиваться этому грузу позволить не мог.

По идее, для полноценного описания территории ему надо было собрать описания около полутора тысяч точек. Что, по самым скромным прикидкам, составляло не менее ста пятидесяти килограммов. А если учесть стремление любого исследователя к перепроверке результатов – могло выйти и все триста.

Поэтому Угарцев выбрал промежуточный вариант – забирать с собой только наиболее показательные образцы ключевых, по его мнению, для территории обнажений, а все остальные складировать в приметных местах, обозначая места их хранения турами. Разметку можно было выполнить простым карандашом, ибо сделанные им надписи не смываются и не осыпаются без внешнего воздействия, а основные описания делать в дневнике («Мелким почерком», – неизменно добавлял Угарцев по себя).

С чем было по-настоящему плохо – так это с едой. У Владимира была малокалиберная винтовка, но как ею пользоваться, он представлял себе весьма слабо. Конечно, за плечами была начальная военная подготовка, военная кафедра в институте, но всё, что он оттуда вынес, – это «совместите верхний край мушки с верхним краем целика». Да, в начале полевых работ Угарцев убил из этой винтовки пару зайцев, – но он потратил на них двадцать патронов, и такой расход боеприпасов был совершенно неприемлем в изменившихся обстоятельствах. Кроме того, не было чая и сахара. Ну то есть почти не было: оставшуюся малость можно было не принимать во внимание.

Каждая мама обязана знать:  Дочь просит, чтобы муж ее удочерил.

– Я сразу подумал, что можно заваривать в кипятке ягоду: её было везде много. Шикши было просто кошмарное количество, поспевала голубика. Не было ничего другого – мучного и крахмального. Я слышал, что чукчи едят всякие травы и женщины у них ножами раскапывают мышиные запасы, но, во-первых, я не знал, как их находят, эти запасы, а во-вторых, чёрт их знает, что в этих запасах находится. Чукчи-то небось знают, а я – нет… Потому решил – буду изображать из себя Кожаного Чулка. Если кого замечу, подкрадусь близко-близко и в сердце – рраз! Ну не могу я пропасть в тундре с мелкашкой! Так мне казалось в тот момент, понятно…

Пологие щебнистые увалы хребта Чаанай вообще-то идеальны для пеших маршрутов. Я сам хорошо знаю такие места и считаю их даже более удобными для передвижения, чем большинство сельских дорог в Европейской России. Под сапогами хрустит мелкая щебёнка, схваченная вязкой сетью мелких кустарничков и лишайника, пологий подъём сменяется таким же пологим спуском, в укромных лощинах журчат ручьи, заросшие по краям невысокими, по колено, ивами… особенно приятны такие увалы бывают в августе – когда поспевают ягоды арктоуса и голубики, мелкая листва стелющихся кусточков приобретает кроваво-лимонный цвет, а многочисленных кровососов сдувает леденящим арктическим ветерком.

Но все эти прелести жизни блёкли при воспоминании о потерянных запасах пищи и снаряжения.

Тем не менее он добросовестно описывал обнажения, помечал их на карте, маркировал образцы, а потом складывал их на приметных увалах, выгребая для них неглубокие ямки в грунте и умащивая, как яйца в гнездо, на подушки из ягеля и кустарничков – чтобы не перемешать с основным грунтом холмов. Сверху он также закрывал их ветками, а над захоронением выстраивал каменный тур – такой, чтобы его можно было легко найти по зиме, если притарахтеть сюда на тракторе.

Места для хранения Угарцев также выбирал с расчётом на то, что их будет обдувать ветром и снега на этих увалах будет немного.

Угарцев работал на Севере всего второй год, но, оказавшись с ним наедине, учился быстро…

Быстро он научился и эффективно пользоваться малокалиберной винтовкой. Самым многочисленным и удобным «в обращении» зверем был многочисленный здесь заяц-беляк. Зайца было удобно обдирать, он был компактен и мясист. Секрет заключался в том, что вспугнутого, обычно из-под самых ног, зверя надо было отпустить метров на пятьдесят. На таком расстоянии заяц неожиданно успокаивался, садился и начинал разглядывать Угарцева большими раскосыми глазами. Тогда Угарцев присаживался, прилаживал винтовку на положенный перед собой рюкзак и стрелял. Одного зайца хватало на два дня пути. Утром, днём и вечером Владимир кипятил воду, заваривая в ней ягоды шикши и голубики. Получался кисловатосладковатый отвар, который он пил с наслаждением.

И конечно, рюкзак за его спиной становился всё тяжелее и тяжелее…

Ибо, как и любому другому исследователю, была Угарцеву свойственна жадность. А жадность эта обязывала его тащить с собой хоть по одному камню от каждого заинтересовавшего его обнажения.

А заинтересовавших его обнажений, как вы догадываетесь, было ой как много…

Самым тяжким испытанием в его работе были абсолютно безветренные дни. Хотя количество этих дней на северном склоне хребта Чаанай и было исчезающе мало, но даже трёх-четырёх оказалось достаточно, чтобы превратить Володину жизнь в кошмар.

Ведь едва утихал ветер – и с тундровой низины поднимались мириады комаров и мошки, которые облепливали каждый квадратный сантиметр открытой кожи, залезали внутрь рукавов, лезли в глаза, ноздри, рот…

Тогда Угарцев поднимался высоко на гребни сопок, где чувствовалось какое-никакое движение воздуха, и отсиживался на них до наступления сумерек. Вечером же и ночью, когда со стороны Чукотского моря приходила волна холодного воздуха, окаянные насекомые вновь опускались в своё болото до следующего безветренного дня.

Однажды на вершине холма в такой совершенно безветренный день Угарцев обнаружил молодого северного оленя. Скорее всего, это был олень, отбившийся от одного из колхозных стад, но Владимиру не было дела до таких тонкостей. Его заботил лишь тот факт, что зверь оказался столь неосторожен, что подпустил его на расстояние около семидесяти метров. Угарцев успел трижды выстрелить зверю под лопатку, пока тот набирал скорость, и где-то метров через сто пятьдесят тот «сложился» в русле небольшого ручья.

К утилизации первой своей крупной добычи Угарцев подошёл вдумчиво. Он аккуратно снял с оленя шкуру, отделил лопатки и ляжки, снял с крупа довольно толстый слой жира. Начинался сентябрь, и олени набирали вес перед сезоном размножения и долгой зимой. В любом случае четыре лепёшки сала размером с медвежью лапу были значительным подспорьем к рациону из зайчатины.

Мясо оленя Угарцев спрятал в ручье, несколько самых аппетитных кусков запёк в камнях и уложил в рюкзак. Немного переверстав план маршрутов, он вернулся к своей продуктовой «захоронке» через два дня, но тут обнаружил, что его опередили. Подходя к ручью, он увидел, как через увал неторопливо перебирается странный пёстрый зверь размером с собаку. В «захоронке» Угарцев нашёл только несколько обломков костей.

Так состоялось его первое знакомство с росомахой.

Птицы на тундровой равнине готовились к отлёту. Угарцев видел, как вечерами над мерцающей кромкой горизонта, там, где должен был находиться берег моря, взмывали и повисали в воздухе многочисленные чёрные точки – теперь уже не комары, а стаи птиц. Над тундрой постоянно скрипели многочисленные журавли – Владимир даже подстрелил одного из них, но мясо птицы оказалось жёстким, да и вышло его даже меньше, чем у зайца. Последних же пока хватало.

Интересно, что в своей пищевой стратегии Угарцев сумел избежать двух самых распространённых на Чукотском побережье вариантов «подножного корма» – водоплавающих птиц и хариусов. Случилось это потому, что путь его лежал по горным увалам вдалеке от массового гнездовья уток и гаг, а протекающие в ущельях мелкие протоки оказывались и вовсе безрыбными.

Угарцев понимал, что ему пора уходить на север, к охотничьей избушке в бухте Науде, и ждать катера. Как ни странно, ему удалось выполнить почти семьдесят процентов запланированной на лето работы, и он тащил к морю почти сорок килограммов камней.

Но до моря ему надо было ещё пройти около пятидесяти километров по изъеденной бесчисленными озёрами и протоками тундре.

Однако Север уже достаточно обучил Владимира, и он знал, что прямые пути здесь не являются самыми короткими. Поэтому он проложил свой маршрут тремя двадцатикилометровыми галсами таким образом, чтобы нигде не пришлось пересекать глубокой протоки или ручья и чтобы каждая ночёвка приходилась на возвышающийся посреди тундры мерзлотный бугор – булгуннях.

Здесь, правда, его ждала приятная неожиданность: на вершине почти каждого булгунняха Владимир находил следы стоянок оленеводов, и на каждой из них – малую толику дров и несколько полезных вещей, с которыми он просто не знал, что делать. За полтора месяца существования на Чаанае он привык к тому, что: а) каждый из имеющихся у него предметов использовался столь многообразно, насколько хватало фантазии его обладателя; б) их ему хватало практически на все запланированные дела.

Естественно, больше чем зеницу ока он берёг болотные сапоги, и, к чести их производителя (ленинградской фабрики «Луч»), они дожили на его ногах до конца сезона.

К неприятным же неожиданностям следовало отнести то, что живности в начале сентября в низинной тундре было значительно меньше, чем в предгорьях. Подавляющее большинство птиц уже улетело, а заячьи места остались далеко в стороне от проложенного Угарцевым маршрута. Выручило то, что он сберегал до последнего два последних куска запечённой оленины. Оба отдавали подозрительным запашком, но Угарцев решил, что от тухлятины в условиях Севера никто не умирал…

Специфика ходьбы по обширной тундровой равнине после странствий по увалам Чаанайских холмов оказалась в диковинку для Владимира. Он ощущал себя, как на качающейся палубе корабля, и, останавливаясь на отдых, чувствовал, как кружилась голова – то ли от недоедания (всё-таки полтора месяца мясной диеты нельзя назвать полноценным рационом человека, привыкшего к хлебу), то ли от попыток борьбы с уходящим из-под ног неверным субстратом.

Оказавшись на галечнике морского берега, Угарцев испытал подлинное потрясение.

Он попал в настоящее дровяное эльдорадо! Берег моря был усыпан бесчисленными стволами деревьев, высушенными до костяного состояния, и это было до того не похоже на тонкие былинки, которые приходилось жечь на Чаанае, что у Владимира едва слёзы на глаза не навернулись.

– Первое, что я сделал на берегу, – это сложил огроменный пионерский костёр и просушился. Я разделся практически догола и сидел возле пламени всю ночь. Хотя холодина стоял жуткий: достаточно было отойти на два метра в сторону, и ты уже понимал, что вот-вот – и тебя схватит своими когтями зима. Я съел последний кусок оленины, не думая, не гадая о том, что ждёт меня завтра. А завтра мне надо было дойти до охотничьей избушки, которая находилась в двадцати километрах к западу.

Утро застало Угарцева возле огромного кострища. От гальки несло жаром адовой печи. Ветер срывал с лагуны мелкую солёную пыль и, смешивая её с первым осенним снегом, нёс в глубину тундры. А со стороны косы раздавался дробный уверенный стук крохотного шлюпочного дизелька – работяги прибрежного плавания…

Но на этом приключения Угарцева не кончились: на судёнышке не оказалось резиновой лодки, с помощью которой Владимир смог бы добраться до него с берега. И не мудрено: предполагалось, что лодка есть у самого Угарцева. Поэтому катер совершил переход до внутренней стороны косы, где смог встать под приглубым берегом. Владимир же снова был вынужден делать обход – в тридцать один километр.

Возвращаясь из маршрута, Угарцев с трепетом ожидал неприятностей – за не полностью выполненный объём работ, потерю снаряжения и складирование образцов в тундре, что, в общем-то, не было предусмотрено планом работ. Однако неприятности Угарцева полностью затмила одиссея его коллеги по отряду Сани Киселёва, который потерял всё снаряжение во время тундрового пожара и чудом спасся, случайно наткнувшись на стойбище оленеводов.

Начальник отряда Костиков в результате был снят с должности и переведён обратно, в Южную Сибирь…

А образцы потом целую зиму собирали по тундре.

Золота на участке Угарцева в итоге не нашли, но корифеи управления посчитали сделанную работу удовлетворительной.

indbooks

Читать онлайн книгу

История восьмая,

рассказанная учительницей Нелей и повествующая о том, как коллекционирование портретов вождей обернулось трагедией для маленького мальчика

Подрабатывала я в одном детском садике музыкальными уроками. Была у меня средняя группа, ребятишки по четыре, по пять лет. И вот этим малышам постоянно говорили о Ленине, о партии и прочих таких вещах, которых дети либо вообще не понимают, либо понимают слишком буквально. Особенно отличалась идейным энтузиазмом воспитательница средней группы, где я вела музыкальные занятия. Часто она своими разглагольствованиями перебивала мои песенки: «А вот дедушка Ленин, когда был мальчиком, тоже пел народные песни. Кто знает, детки, какие детские народные песенки пел в детстве дедушка Ленин?» Кто-нибудь из малышей непременно ответит: «Замучен тяжелой неволей!» Сколько раз я просила ее не мешать мне на занятиях, но все без толку: «Я говорю детям о Ленине! Это самое важное, что они должны знать даже в музыке!» Ну, попробуйте возразить такой…

Она же придумала для детей идиотское соревнование: кто больше найдет дома в старых газетах и журналах портретов Ленина и принесет в детский сад. Дети старались, вырезали, приносили. Потом эти портретики ребятишки наклеивали в специальный альбом. Этих альбомов у воспитательницы накопилась чертова уйма, девать их было некуда. Зато если приходила какая-нибудь комиссия с проверкой, она доставала свои сокровища и трясла ими. И даже вытрясла себе какой-то почетный значок и грамоту.

И вот однажды утром приходит в садик один мальчик, сын директора магазина, и приносит целую пачку портретов Ленина, вырезанных из сторублевок. Эта дура не поглядела, что это за портреты, сунула их не глядя в ящик своего стола, чтобы потом заняться наклеиванием. Вечером мальчика увела домой мама, и больше он в садик не вернулся.

Зато на следующий день явилась милиция и потребовала показать, что за портреты принес мальчик.

Оказывается, отец мальчика здорово наживался в своей торговле, а нечистые деньги в крупных купюрах держал дома в разных тайниках. Один такой тайник мальчик подглядел и утром, пока мама готовила завтрак, а отца уже не было дома, он забрался в отцовский кабинет, вытащил деньги и вырезал столько портретиков, сколько успел, пока мама не позвала завтракать. Отец, придя с работы, обнаружил порезанные деньги и долго не мог понять, что с ними произошло. Тут как раз мать привела сына из детского сада, а мальчик сразу отцу и похвастался: «Папа, это я вырезал дедушку Ленина и снес в садик! Марья Ивановна меня похвалила!»

Мать схватилась за сердце, а взбешенный отец давай бить ребенка по ручонкам, пока опомнившаяся мать не отняла у него сына.

Много ли надо такому малышу? В нервном шоке и со вспухшими руками его отвезли в больницу. Из больницы позвонили в милицию. Приехал следователь. Мальчик ему все и рассказал. Отца посадили за вскрывшиеся хищения. А наша примерная Марья Ивановна по сей день работает в том же садике, только теперь уже заведующей.

— Нет, девочки! — взмолилась Иришка, — давайте больше таких диких историй не рассказывать!

— Что ж делать, если сама жизнь их сочиняет? — возразила ей Галина. — Ведь и народ дичает…

Но Эмма, поглядев на Иришку, сказала:

— Ладно, не криви рот, а то сейчас заплачешь. Расскажу я смешную историю специально для тебя. Чем-то она похожа па историю с диссидентскими деньгами, но, слава Богу, в ней нет ничего конспиративного, и можно все имена называть. А ее герои люди довольно известные. Это неофициальные художники, поэты, те, кого в Ленинграде зовут «второй культурой», а раньше называли просто — «богема». Люди, которые живут, будто нет никакой советской власти, и она тоже — до поры делает вид, что их не существует. Слушайте.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Воспитание детей, психология ребёнка, обучение и социализация